feed

Десятка историй

Список за сегодня

История №1 за 21 ноября 2026

Когда казаки плачут. Или - вы обосрались, сэр.

Если спросить людей о самом сложном времени в жизни, ответы будут разные. Но одно время сложное всегда. Для всех семей.
Декрет.
Да-да, тот самый, когда жена садится дома с ребенком, а то и лежит еще в больнице, зарабатывать не может, вся тяжесть по добыче мамонта ложится на плечи мужа, а пособие… вот у меня есть отличное предложение!
Давайте депутатам вместо зарплаты выплачивать пособие для беременных?
Они на него точно-точно проживут! Им же памперсы покупать не надо!
Ваня и Маша (имена меняю), отличная пара. Но раскладка была не в их пользу.
Маша из другого города, не оказалось там института нужной ей специализации, вот и приехала к нам. Тут познакомилась с Ваней, вышла замуж, но ее родители – там. За 500+ км. Помочь с ребенком не могут.
Ванины родители могут. Но у Вани мама.
Которая с детства мечтала женить сына на дочери своей подружки. Ну такая девочка, такая девочка! А вот эта твоя все делает неправильно! И дышит тоже не тем местом! Маткой же надо! Наверное!
К чести Вани, жену он в обиду не давал, маму урезонивал, вежливо, но твердо, и пока работали оба – все было отлично. Потом Маша ушла в декрет, и осела дома с ребенком.
Каким боком я в этой истории?
Да просто соседка, к которой можно завалиться – и поспать хоть пару часов, пока ребенок гуляет на балконе в коляске. У меня балкон есть, у них нет, такая планировка. Свой декрет я тоже помню, так что Машку приглашала и не отказывала.
Рехнется ж. Сидя дома с маленьким счастьем.
Домашняя работа – она вообще самая неблагодарная. Готовишь обед три часа, а сожрут его за пять минут, моешь полы – испачкают, а про пыль на каминной полке, как говорила Адель, и вспоминать не стоит. Не успеешь вытереть – уже накопилась.
Пока Маша работала, это было не так заметно. А вот потом начало накапливаться.
Ваня на работе, а она дома-дома-дома, свекровь еще время от времени приходит, чтобы жизни поучить, а Маша сейчас не в том состоянии, чтобы ответить.
Раньше проще было.
Грязно у нас? Мама, а швабра в углу, покажите класс.
Суп не такой? Кастрюли в шкафу, варите такой, а мы пошли в кино.
Но сейчас, с ребенком, Маша оказалась уязвима. А маман еще начала накручивать сына.
Вот, что такое, сидит баба, дома, в халате, мужа толком не обиходит, вот, актрисы или спортсменки, родить не успевают, как готовы на подвиги, а у тебя что? Жу-жу-жу, шу-шу-шу…
Капля камень точит.
Пошли придирочки.
Я вас обеспечиваю, а ты целыми днями дома, а тут плохо, а вот мама говорит, а ты бездельничаешь… не любишь – не ценишь – не уважаешь – тапочки в зубах не приносишь и попа у тебя уже не 46го, а 48го размера. Жуть!
Маша, конечно, держалась, но кто знает, чем бы все кончилось, если б у нее не помер дедушка. Двоюродный и не особо любимый, но – родня. И что-то он ей там оставил.
Надо ехать на похороны.
Ребенку чуть больше года, сиська не нужна, головку держит, зубы растут, муж три дня справится. Ага? Это ж фигня вопрос, домашняя работа.
Наивный Ваня согласился, взял отгул на три дня и лег грудью на амбразуру.
И началось!
Сначала ребенок устроил ему бенц на всю ночь. То ли газики, то ли зубики, то ли просто магнитные бури – кто был, тот знает, чтобы устроить концерт, ребенку не нужно ничего, кроме себя. Так что поспал Ваня часа полтора. За ночь.
С утра вызвонил маму. Та приехала, полила Машу отборным навозом, бодренько выкинула из холодильника все «нетаковое» и принялась готовить сама. И для сыночки, и для внучечка.
Сыночка честно поспал.
Мама, укатавшись до трех часов, как савраска, решила, что надо отправляться домой, там еще мужа кормить, и ускакала.
А ребенок опять не в духе.
Орет, везде лезет, чего-то хочет, ноут чуть не грохнул, папа и вторую ночь порадовался жизни.
Мама опять с утра летит на помощь Ване.
Тот уже задумывается так, когда ж Маше было стирать – убирать, если детка такие концерты дает? Но кульминация настала вечером.
Ребенка купать надо. В год – в нормальной ванной, надевают малышу круг на шею – и плавай. Это не для всех годится, но так тоже можно.
И вот тут ребенок обосрался.
Капитально.
Прямо в ванной. Понос у ребеночка, ага. Цвет, запах, звук… И как в нем столько поместилось-то?
Ваню сперва стошнило, что добавило ситуации ярких красок.
Потом он таки вытащил родное чадо из ванной с навозом. Кое-как отмыл чадо. Потом ванную, изнутри и снаружи. Потом опять ребенка, потом себя…
Позвонил жене, пожаловался.
Та уточнила кое-что и разъяснила ситуацию.
Бабушка ж выкинула все диетическое, которым его кормила Машка, и приготовила свое. А слушать, что там невестка говорит, или что она там написала – чести много. Хотя Машка на связи, и инструкции все оставила, но - нет! Бабушка лучше знает!
Ребенок потому и орал, что колики, что больно, блин!
С утра Ваня заказал нужные продукты, потом сам готовил, потом рявкнул на маму, когда та опять завелась…
Брак был спасен. Живут, о втором ребенке думают.
Но больше Ваня купать ребенка не рискует. Только Маше помогает, чем может.

История №2 за 21 ноября 2026

Маркетинг по-кабардински.
Прихожу с работы, возле калитки стоит ящик яблок, большой ящик, килограмм 15-20. Мужу говорю:
- О, ты яблоки купил.
Он:
- А разве не ты заказывала?
- Не заказывала я.
Потом рассказывает, как все было. В калитку позвонили, он открыл, возле двора стояла Газель с кабардинскими номерами, а кабардинец уже достал ящик яблок и поставил возле калитки. Говорит, жена твоя заказала. Ну заказала, значит надо брать. Во двор занес. Кабардинец сказал: «Пятьсот рублей давай». Муж отдал.
Потом разговариваем, вот если бы я была дома, он бы сказал – муж твой заказал, давай 500 рублей.
Яблоки были вкусные, сорт Фуджи. Уже почти доели. Ждем, когда еще привезут, возьмем два ящика, на тыщщу.

История №3 за 21 ноября 2026

Водитель автобуса, в котором я ехал утром, врубил погромче блатной шансон. Полный салон пассажиров, вряд ли отмотавших 15 суток на всех и ехавших куда-то по своим делам, терпеливо слушал жалостливые песни про тяжелую воровскую долю. Заботясь о том, чтобы пассажиры не пропустили ни одного слова, водитель установил такую громкость, что мне на заднем сиденье всё было прекрасно слышно, несмотря на шум дождя и транспорта.
Ехал я через весь город, автобус останавливался на многочисленных светофорах и медленно продвигался в утренних симферопольских пробках, так что я немало узнал о воровской жизни.
Что я могу сказать. Из известной по фильму «Джентльмены удачи» романтической схемы «Украл - выпил - в тюрьму» в прослушанном мной утром автобусном концерте фигурировал только последний пункт. Ни слова не было о том, как славно развели лоха и пощипали фраера, а потом резвились на малине с марухами, заливая в горло алкоголь. Сюжеты сводились к тому, как плохо ворам на зоне и как они оттуда бегут, а их преследуют и убивают.
В общем, прослушанные песни вызывали сочувствие к этим несчастным людям, но не вызывали ни малейшего желания становиться в их ряды. Вероятно, именно эту воспитательную цель и преследовал водитель автобуса.
А пока я ехал, немного волновался: не случится ли так, что, когда я выйду, первое, что увижу, - обменник с немецкими марками…

История №4 за 21 ноября 2026

Человек, смешивший всю страну

В ноябре 1993 года ушёл из жизни человек, без фильмов которого невозможно представить ни один семейный вечер и ни один праздничный стол от Бреста до Владивостока - великий комедиограф Леонид Иович Гайдай. Его цитаты давно стали частью нашей повседневной речи, но мало кто, хохоча над приключениями Шурика, Труса, Балбеса и Бывалого, догадывался, какой драматической была судьба самого режиссёра - и каким трогательным, почти по-детски беззащитным он оставался в обычной жизни.
В кино Гайдай пришёл не со школьной скамьи, а с передовой. В восемнадцать лет, сразу после выпускного в Иркутске, он ушёл на фронт. Воевал в пешей разведке на Калининском фронте - в том самом ржевском пекле, где средняя жизнь разведчика измерялась считанными днями, а порой и часами. В декабре 1942 года за дерзкую вылазку и захват «языка» сержант Гайдай получил медаль «За боевые заслуги», а спустя пару месяцев, в марте сорок третьего, подорвался на немецкой противопехотной мине.
Врачи в госпиталях собирались ампутировать ему правую ногу. Спасло только отчаянное упрямство двадцатилетнего парня, который наотрез отказался подписывать согласие на операцию. Ногу сохранили, но рана мучила Леонида Иовича всю оставшуюся жизнь: порой во время съёмок он с трудом стоял на площадке, но никогда никому не жаловался и не бравировал фронтовым прошлым.
Окончив ВГИК у Михаила Ромма, Гайдай поначалу едва не сломал карьеру: его сатирическую комедию «Жених с того света» в 1958 году беспощадно порезали чиновники Минкульта, сократив вдвое, а сам режиссёр впал в тяжёлую депрессию и даже уехал к родителям в Иркутск, всерьёз думая бросить профессию.
Спас случай. На чердаке родительского дома в старой подшивке газеты «Правда» ему попался короткий фельетон о браконьерах, глушивших рыбу динамитом с помощью собаки - так родилась десятиминутная короткометражка «Пёс Барбос и необычный кросс», произведшая эффект разорвавшейся бомбы, попавшая в конкурс Каннского кинофестиваля и подарившая стране легендарную троицу - Вицина, Никулина и Моргунова.
Дальше началось десятилетие, ставшее золотым веком нашей комедии: «Самогонщики», «Деловые люди», «Операция «Ы»», «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «12 стульев», «Иван Васильевич меняет профессию». За внешней лёгкостью стояла каторжная, ювелирная работа: Гайдай выверял каждый кадр с точностью до доли секунды, сам придумывал лучшие трюки (вспомнить хотя бы, как он прямо на площадке придумал знаменитый танец Бывалого с окурком или эпизод с гигантским шприцем в «Кавказской пленнице»), а в сценарии «Бриллиантовой руки» намеренно вставил в финал ядерный взрыв в море, чтобы цензоры набросились на него и не тронули остальные острые сцены фильма.
При этом в обычной жизни гений советской комедии оставался человеком удивительно застенчивым и непрактичным. Его жена Нина Гребешкова, с которой они прожили душа в душу сорок лет, вспоминала, что Леонид Иович не умел вбить в стену даже гвоздь - однажды попытался повесить картину и разнёс полстены, после чего на все бытовые упрёки с обезоруживающей улыбкой отвечал: «Нинок, а зачем тебе большой талантливый человек?».
Он был абсолютно равнодушен к деньгам, машинам и дорогим вещам, но у него была одна трогательная слабость: когда в конце восьмидесятых он попадал за границу или на круизные лайнеры, то мог часами, как мальчишка, стоять у игровых автоматов, спуская все суточные на жетоны и искренне ликуя, когда «однорукий бандит» высыпал горсть монет. И перед каждой премьерой своего нового фильма великий мастер мучительно волновался и шёпотом спрашивал у жены в тёмном зале: «Нинок, неужели не засмеются?».
Он ушёл 19 ноября 1993 года на руках у своей Нины Павловны, оставив нам главное наследство - умение улыбаться даже в самые трудные времена. Ушёл мастер, унёсший с собой редкий, почти утраченный сегодня дар - умение смешить легко, светло и без фальши. Современные комедии со всеми их новыми технологиями, звёздными артистами и громкими спецэффектами порой кажутся надуманными и искусственными рядом с его лентами. Видимо, было что-то особое в том спокойном, внимательном взгляде через роговые очки - что-то неуловимое, чего не разгадать и не повторить.

Александр Тихорецкий

История №5 за 21 ноября 2026

Случилось это, понятное дело, по недосмотру небесной канцелярии. Сидел себе в Химках тихий бухгалтер Валера, сорока двух лет, мужчина в меру упитанный, в меру образованный и безмерно влюбленный в эпоху великих свершений. Вся его квартира была заставлена моделями танков Т-34 в масштабе один к тридцати пяти, на полках теснились мемуары в твердых переплетах, а на форуме «Военный обозреватель» Валера носил гордый ник «Комиссар_Правды» и с легкостью диванного маршала громил любого, кто сомневался в абсолютной непобедимости советской стали. И надо же такому случиться — пошел Валера в пятницу вечером в гараж за банкой соленых огурцов, поскользнулся на пролитом соседом тосоле, стукнулся затылком о стальной верстак с такой звонкой молодецкой удалью, что искры из глаз посыпались, как салют девятого мая. Очнулся он — глядь: ни гаража, ни банки, ни тосола. Стоит он посреди гигантского бревенчатого зала, какого и в кино не увидишь. Потолок уходит куда-то в стратосферу, вдоль стен — щиты, мечи, каски всех фасонов, а посередине тянется дубовый стол длиной с взлетную полосу. И пахнет от этого стола так, что у Валеры аж в животе заурчало: жареным вепрем, дымком, чесноком и чем-то крепким, явно не из «Пятерочки». За столом уже рассаживалась компания. Мужики все сплошь крепкие, сухощавые, с лицами, обветренными так, будто их наждачкой терли, и с глазами, в которых светился тот самый спокойный, ледяной прищур людей, которым на этом свете уже нечего бояться. Валера, человек в душе робкий, но начитанный, пригляделся — и обомлел. Сердце у него сделало двойное сальто. Вон, во главе стола, расстегивая ворот кителя с тремя Золотыми Звездами, сидит сам Александр Иванович Покрышкин! Рядом с ним — худощавый, поджарый, с хищным профилем и протезом вместо правой ноги, но с таким орлиным взглядом, что хоть икону пиши — Ганс-Ульрих Рудель. Чуть поодаль наливают в кружки пенное эль два танкиста: невысокий, жилистый Отто Кариус и крепкий, с умными, чуть грустными глазами поэта и хирурга Ион Деген. Напротив них спорят о чем-то подводники: сухопарый, с выправкой прусского юнкера Герберт Вернер и вальяжный, с улыбкой голливудского киноактера американец Джордж Грайдер. Тут же, с кружкой в руке, щурится британец Гай Гибсон, прикидывая, видимо, как бы половчее разбомбить вон ту люстру под потолком. А с краю, у самого камина, неспешно раскуривают трубки двое из самых страшных окопов этой планеты: немецкий военно-полевой хирург Ханс Киллиан и наш фронтовой ротный Александр Шумилин, автор того самого «Ваньки-ротного». «Валхалла! — пронзила Валеру гениальная догадка. — Ну точно! Я же о верстак головой, значит — в бою с железом пал! Зачислили по разряду героев!» Недолго думая, Валера приосанился, втянул живот, подшагнул к столу и гаркнул с интонацией лектора общества «Знание»: — Здравия желаю, товарищи и... э-э... господа! Разрешите примкнуть? За столом на секунду стих гул. Девять пар глаз повернулись к пришельцу. Покрышкин медленно опустил кружку, оглядел Валерины треники с вытянутыми коленками и растянутую футболку с принтом «Можем повторить». — А ты, мил человек, из чьих будешь? — спокойно спросил трижды Герой. — Чей полк? — Я, Александр Иванович, так сказать, с информационного фронта! — гордо ответил Валера, присаживаясь на свободный край лавки. — Историк-любитель. Все ваши бои, можно сказать, наизусть знаю. Вот вы с господином Руделем, конечно, асы... Но против нашей «Лавочки» или «Яка» на виражах у «Юнкерса» шансов ноль! У нас же бронеспинка, скорость, маневр! Мы вас в сорок третьем на Кубани так прижали, что вы носу высунуть не могли! В зале повисла тишина. Потом Рудель медленно повернул голову к Покрышкину, и уголок его рта дрогнул. — Александр, — сказал немец на чистом, как ни странно, русском (в Валхалле вообще с языками проблем нет, там все всех понимают). — Объясни этому юноше в трико, что такое «Юнкерс-87» с тридцатисемимиллиметровыми пушками, когда он заходит на танковую колонну в пике, и как часто ваши «Яки» успевали нас поймать, когда мы шли на высоте десяти метров над землей. Покрышкин усмехнулся в усы, покачал головой и посмотрел на Валеру, как смотрят на ребенка, который утверждает, что папа сильнее паровоза: — Эх, парень... «На виражах», «шансов ноль»... Ты в кабине-то сидел хоть раз, когда у тебя масло на фонарь хлещет, радиостанция молчит, а снизу зенитки небо в решето превращают? Мы на Кубани кровью харкали за каждый метр высоты. А этот вот одноногий черт, — кивнул он на Руделя, — летал так, что у наших зенитчиков седина на висках выступала. Не было там «нуля шансов». Там была работа. Тяжелая, грязная работа, где побеждает не таблица ТТХ из твоей книжки, а тот, кто первым увидел и не моргнул. За столом дружно захохотали. Гай Гибсон хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули миски: — Отлично сказано, Алекс! А то этот парень сейчас еще расскажет мне, как легко было сбрасывать прыгающие бомбы на плотины Рура! Валера покраснел, как рак, но сдаваться не собирался. «Ничего, — подумал он, — сейчас я их по танковой части прижму! Тут у нас железобетон!» Он повернулся к Кариусу и Дегену: — Ну ладно, в небе всякое бывало. Но на земле! «Тигр» ваш, герр Кариус, конечно, машина грозная, спору нет. Но ведь тяжелый! Неповоротливый! Трансмиссия летит, мосты не выдерживают! А наш Т-34-85 — шедевр! Проходимость, наклонная броня, пушка! Мы вас под Прохоровкой и в Прибалтике числом и маневром просто задавили! Правда же, Ион Лазаревич? Ион Деген, который в двадцать лет сжег двенадцать немецких танков и выжил после десятка ранений, посмотрел на Валеру с таким глубоким, бесконечным сочувствием, с каким врач смотрит на безнадежного пациента. — Послушай, дорогой мой человек, — тихо сказал Деген. — Ты когда-нибудь видел, как горит тридцатьчетверка от одного попадания восьмидесятивосьмимиллиметровой болванки с полутора километров? Когда ты даже не знаешь, откуда прилетело, а у тебя в башне за секунду становится как в мартеновской печи? Отто вот сидит. Мы с ним по разные стороны прицела стояли. И я тебе так скажу: когда на тебя идет «Тигр», тебе плевать, какая у него трансмиссия и на каком мосту он застрянет завтра. Тебе нужно выжить сейчас. Отто Кариус кивнул, отхлебнул из кружки и добавил с сухим смешком: — А насчет «задавили»... Если бы у ваших танкистов была нормальная связь, нормальная оптика и хотя бы половина того времени на обучение, что было у нас, война закончилась бы на год раньше. Но вы воевали так, как могли, и делали это чертовски упрямо. И за это я поднимаю кружку. А за твои «шедевры» с бумажки — уволь. И снова по залу прокатился гулкий, раскатистый смех. Даже суровый Александр Шумилин у камина усмехнулся в бороду. Валера совсем сник. Но задетое самолюбие форумного бойца требовало реванша. Он глянул на подводников и решил зайти с козырей — с идеологии и духа: — Зато у нас моральный дух был! Мы за Родину стояли! А у вас, господин Вернер, что? Слепое подчинение приказам! Вы же в «Стальных гробах» сами писали: топили торговые суда, а потом сами на дно шли, как крысы в мышеловке! Никакой высокой идеи! Герберт Вернер выпрямился, как струна. В его серых глазах блеснул холодный северный лед. — Молодой человек, — отчеканил он. — Когда ты сидишь на глубине ста пятидесяти метров, над тобой рвутся глубинные бомбы, с потолка срывает заклепки, а воздуха осталось на четыре часа — там нет ни идеологии, ни газетных передовиц. Там есть только твой экипаж. Двадцать таких же мальчишек, которые смотрят на тебя и ждут, что ты вытащишь их наверх. Джордж Грайдер, американец, который в Тихом океане топил японские эсминцы с дерзостью пирата, подмигнул Вернеру и повернулся к Валере: — Точно, парень! В торпедном отсеке нет политруков. Там есть только твои яйца и твоя голова. Если они на месте — ты всплывешь. Если нет — пойдешь кормить крабов. И поверь, между нами и русскими на глубине разницы было не больше, чем между двумя банками тушенки. За столом снова грохнули так, что с потолка посыпалась вековая пыль. Гай Гибсон аж слезу вытер от смеха: — Слыхал, историк? «Две банки тушенки»! Это надо записать! Валера сидел красный, как вареный рак, чувствуя, что весь его стройный, выверенный по статьям и видеороликам мир трещит по швам. Он вскочил, чуть не опрокинув лавку, и в отчаянии крикнул в сторону камина, где сидели Шумилин и Киллиан: — Да что вы все ржете?! Я же вас читал! Я же знаю, как было тяжело! Александр Иванович, ну вы же в книге писали про грязь, про вшей, про бездарных командиров! А вы, доктор Киллиан, про обморожения под Демянском! Я же сочувствую! Я же понимаю! Ханс Киллиан вынул трубку изо рта, посмотрел на свои большие, сильные руки хирурга, которыми он перевязал и прооперировал тысячи умирающих солдат при свете коптилок, и тихо сказал: — Понимать и знать — это разные вещи, сынок. Ты прочитал буквы. А мы держали в руках чужие кишки, когда на улице было минус сорок. Александр Шумилин поднялся со своего места, подошел к Валере, положил тяжелую, узловатую ладонь ему на плечо и посмотрел прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки — только бесконечная, вселенская усталость человека, который прошел через ад и чудом вернулся. — Ты не обижайся на мужиков, парень, — негромко сказал ротный. — Просто для тебя война — это кино, цифры да споры кто кого круче. А для нас это была жизнь. Самая настоящая, без дублей. И здесь, за этим столом, мы не делим, чья пушка длиннее. Мы просто радуемся, что больше ни в кого стрелять не надо. Садись, налей себе. Выпей за тех, кто не дошел. А про тактику... про тактику лучше помолчи. За умного сойдешь. За столом вдруг стало тихо. Никто больше не смеялся. Покрышкин молча пододвинул Валере полную кружку эля. Рудель кивнул. Кариус и Деген одновременно подняли свои кубки. Валера взял кружку дрожащими руками, сделал глоток — и тут же почувствовал, как затылок пронзила резкая боль, зал поплыл, закружился и растворился в тумане... Очнулся он на холодном бетонном полу своего гаража. Рядом валялась разбитая банка с огурцами, в луже рассола плавал укроп, а сверху, с верстака, на него строго смотрел забытый гаечный ключ на тридцать два. Валера сел, потрогал огромную шишку на затылке, кряхтя поднялся и побрел домой. Вечером он зашел на свой любимый форум «Военный обозреватель», открыл ветку «Т-34 против Тигра: окончательный разбор», занес пальцы над клавиатурой... посидел так минуту, вздохнул, закрыл вкладку и пошел на кухню пить чай.